– Вон то платье в витрине. Сколько?

Девушка ответила: «Пять гиней». Она не добавила «сэр», отвечая ему. Губа была словно клеймо, знак принадлежности к определенному классу, говорила о бедности родителей, не собравших денег на хорошего хирурга.

– Оно ведь неплохо смотрится? – спросил Ворон.

Продавщица жеманно прошепелявила:

– Оно вщем очень нравитща.

– Мягкое. Тонкое. Такое платье надо очень аккуратно носить, точно? Это для красивых и богатых, правда ведь?

Продавщица ответила без всякого интереса:

– Это уникальная модель. – Она лгала. Она была женщиной и прекрасно разбиралась в таких вещах, понимала, какой вульгарной дешевкой на самом деле торговал этот магазинчик.

– Классная вещь, а?

– О да! – ответила девушка, глядя в окно на итальяшку в фиолетовом костюме, подмигивавшего ей сквозь стекло. – Классная.

– Хорошо, – сказал Ворон, – я его беру за пять фунтов. – Он достал банкноту из бумажника, который получил от Чамли.

– Упаковать вам?

– Да нет, – ответил Ворон. – Девушка сама за ним зайдет. – Он ухмыльнулся ей изуродованным ртом. – Она классная девчонка, сами увидите. Это ведь у вас самое лучшее платье? – И когда продавщица кивнула, забирая деньги, он добавил: – Ну, тогда оно будет Элис в самый раз.

И снова на улицу, на Шафтсбери авеню, излив хотя бы часть презрения и злобы, потом на Фрит-стрит и за угол, к немецкому кафе, где он снимал комнату. Внизу, у входа его ждал сюрприз – елочка в бочке с песком, вся увешанная цветными стекляшками, и ясли с младенцем Христом. Он спросил старика хозяина:

– Вы что, верите в это? В эту чепуху?

– Неужели опять будет война? – спросил старик. – Ужасные вещи пишут. Страшно читать.

– Что за дела – в гостинице им места не нашлось? Нам в приюте давали сливовый пудинг. И читали про указ цезаря Августа. Так что я в курсе. Я человек образованный. Нам про те дела читали по крайней мере раз в год.