– Ну, я-то войну своими глазами видел.

– Терпеть не могу всякую сентиментальщину.

– Да ладно, – сказал старик, – клиентам это нравится.

Ворон поднял младенца. Вместе с ним и ясли – все было из одного куска, из дешевого раскрашенного гипса.

– Ну, они его пришпандорили, а? Я-то знаю, как все это было. Я человек образованный.

Он поднялся наверх, в свою комнату. Видно было, что там не убирали. Таз полон грязной воды, кувшин пуст. Ворон вспомнил толстяка, как тот говорил: «Чамли, дружище, Чамли. Произносится: Чамли», и как сверкал изумруд на пухлом пальце. Он снова вышел на лестницу и раздраженно позвал, перегнувшись через перила:

– Элис!

Она вышла из соседней комнаты, неряха с кривым, высоко поднятым плечом. Крашенные перекисью волосы сосульками свисали на лицо. Сказала:

– Нечего орать.

Он ответил:

– В комнате свинарник. Я не позволю так с собой обращаться. Иди, прибери там. – И дал ей пощечину. Она отшатнулась, вся сжавшись и не смея ничего сказать, кроме: «Да кто ты такой, в самом деле…»

– Давай-давай, – сказал он, – горбунья несчастная. – И засмеялся, когда Элис согнулась, застилая кровать. – Я тебе платье купил к Рождеству. Вот квитанция. Сходи за ним. Красивое. Тебе в самый раз.

– Думаешь, ты очень остроумный, да?

– Да я за эту шутку пять фунтов выложил. Поторопись, Элис, а то магазин закроют. – Но девчонка отплатила ему той же монетой, крикнув снизу:

– Да я никак не хуже тебя выгляжу, эх ты, заячья губа! – Орала на весь дом, все могли слышать – и старик хозяин в кафе, и его жена в гостиной, и посетители. Он представил себе их ухмылки: «Валяй, Элис, ох и парочка из вас получится – страшнее некуда!» На самом деле он не очень страдал: он ведь пил эту отраву по капле с самого детства; яд почти утратил свою горечь.

Ворон подошел к окну и, распахнув раму, поцарапал ногтем по подоконнику. Кошка появилась немедленно. Торопливо, но осторожно пробиралась по водосточному желобу, потом коротко прыгнула, будто нападая, охватила лапками руку.