Не представлял себе, чего им надо. Он знал, что не оставил улик: не просто думал, что не оставил, – он знал. Та комната – та квартира – запечатлелась в его мозгу с точностью фотографического снимка. У них не было никаких доказательств. Он нарушил инструкцию и забрал пистолет, но пистолет был здесь, он ощущал согревшийся металл у себя под мышкой. Кроме того, если бы нашлись улики, его остановили бы еще в Дувре. Ворон прислушивался к голосам с глухой ненавистью: он мечтал об обеде, он уже сутки не ел как следует, а теперь, с двумя сотнями фунтов в кармане, он мог купить себе все что хотел.

– Вполне могу поверить, – сказал старик. – Да он ведь вот только что тут смеялся над моей женой из-за рождественской колыбельки, которую бедняжка купила.

– Грубиян чертов, – сказала Элис. – Если кто и пожалеет, что его посадили под замок, так только не я.

Ворон подумал удивленно: они меня ненавидят.

Девчонка сказала:

– Он же весь насквозь уродина. Эта губища. Просто мороз по коже.

– Да уж, видно, и в самом деле урод.

– Я бы не стал сдавать ему комнату, но он платит аккуратно, – сказал старик. – Не гнать же того, кто платит? В наши дни это не так уж часто случается.

– Друзья у него есть?

– Помру от смеха, – сказала Элис. – Друзья у него. Что ему с ними делать?

Ворона разобрал смех: он смеялся про себя на грязном полу тесной и темной телефонной будки: это же они обо мне, обо мне говорят. Он не отрывал глаз от застекленной половины двери, сжимая в руке пистолет.

– Мне кажется, вы на него обижены. Что он вам сделал? Он ведь собирался вам платье подарить, верно?

– Да это он такую шутку придумал грязную.

– Но вы ведь собирались взять платье из магазина?

– Вот и нет. Что я, дура, от него подарки принимать? Я собиралась вернуть платье и деньги ему показать. Вот уж посмеялась бы над ним!

Ворон снова подумал с горечью: интересно, до чего же они меня ненавидят. Если откроют дверь, перестреляю всех до одного.